Category: космос

кожа

аритмия

http://rhzm.ru/posts/94

Дело в том, что последнее время всё чаще мои знакомые — самые разные — заболевают новой, неизвестной болезнью. Они не могут ни танцевать, ни заниматься любовью, ни даже курить. Любое действие, где присутствует хотя бы самая ничтожная ритмическая составляющая, становится для них недоступным. Они не могут вставать утром в одно и то же время каждый день. Они не могут проводить одно и то же количество часов где бы то ни было. Их шаги — разной длины. На улицах они часто останавливаются. Затем идут ещё быстрее (Станислав Львовский. Выводитель ритма)




Цитировать чужие тексты, и вообще, повторять за кем-либо что-либо — строго воспрещается.


Из культурного ландшафта, и вообще, из всех обитаемых областей реальности надо изъять все ритмически организованные структуры.

Ритмическая модель реальности неудачна. Природа не циклична, а лишь кажется таковой подслеповатому и безлюбовному взору. Каждое мгновение — чрезвычайное происшествие, а не итерация.



Наихудшая ошибка, которую можно сделать, формируя себе экзистенциальную стратегию — решить, что если нечто однажды сработало, то ещё раз сработает. Может не сработать, если не захочет. Реальность — женщина, а не робот. Может не захотеть.

Жизнь — скорее предварительные ласки, нежели фрикции.

Всякая философия теряет смысл, потому что «мир есть совокупность фактов, а не вещей», а факты больше не повторяются, значит, и описывать их нельзя.


Разрушим режимы дней наших. Никаких будильников, никаких ежедневных ритуалов. Начинал день с чашки кофе? Нажрись с утра в стельку. Ездил на метро? Угони бульдозер. Читал Иисусову молитву на каждый третий шаг левой? Ляг в сугроб и пропой Трисвятое на мотив Take Five, и Господь улыбнётся тебе в ответ из щербатого космоса.



Живи так, чтобы каждый следующий удар сердца был не таким, как предыдущий, а гораздо лучше. Ходи артимично. Дыши неровно. Не дрожи.

Право становится антипрецедентным: юридический прецедент автоматически делает невозможным аналогичный вердикт в похожей ситуации. Закон, примененный один раз, сразу же должен быть отменен или заменен другим. Запрет, сработавший единожды, теряет силу.

Мы упраздним однородные члены предложения и регулярные орнаменты. Не будет тельняшек и тканей в горошек. Запретим стихи в рифму и серийное производство, лестницы и кирпичную кладку. Распрямим все пружины, в том числе спираль ДНК. Выведем на орбиту странный аттрактор.

В политической плоскости, конечно, получается радикальнейший анархизм. Который, между прочим, может не исключать монархии — ибо монархия, как и любая жесткая вертикаль, максимально аритмична.

Мир — роман с кульминацией и открытым финалом, а не мантра.



аз есмь червь

одиссей посейдону

Здравствуй, Старик-и-Море,
корыта разбитого пишет тебе капитан.
Шлю привет с последней страницы.
Умозрением вижу тебя, олимпиец:
Ты сидишь в пузыре,
нарисованном рядом с моей головой,
в винноцветной растянутой олимпийке,
огорчённый, осмеянный, упразднённый.

Почернело синее море,
ты не дождался добычи,
чёрный Кроныч,
я не твой.
Ты думал, я рыба, а ты рыболов —
но рыбой был ты, я наживка.
Ты схватил то, что видел,
а подвергся тому, чего
не ожидал.
Это игра, где выигрывает
не игрок, а игрушка.

В винноцветном клокочущем космосе
я тонул и пускал пузыри,
как Никто в проруби,
но Никто не тонет.
Ты еси то, что было превзойдено.
Хаотическая одиссея
1250-го года до новой эры.
То, что меня не убило,
сделало из меня космонавта.

Великий слепой увидел ничто.
Кто был ничем,
тот стал Никем.
Кто был Никем,
стал многоопытным мужем.

[к чему это]Это текст, написанный в качестве учебного упражнения на великановском курсе: задание состояло в том, чтобы проиллюстрировать рождение субъектности в сознании вернувшегося домой Одиссея: «В данном случае задание предполагает осознание себя как субъекта действия, а также мифологических особенностей своего собственного поведения. Впрочем, такая интеллектуальная рефлексия не обязательна, — вы можете отреагировать на ситуацию соврешенно спонтанно. Представьте, что вы Одиссей, вернувшийся домой после двадцати лет скитаний. Вы изменили свою судьбу в борьбе с одним из могущественейших олимпийцев. Напишите ему письмо».

Тексты анонимно публиковались в закрытой группе в ФБ, их анализировали, пытаясь угадать автора. Меня быстро вычислили по употреблению слова «еси» и по пристрастию к вязанию морских узлов из аллюзий. Но «Огласительного слова», кажется, никто не узнал.

capucine

слои

Тем временем жонглёр услаивается. Фон уже примерно пятислойный, наверное. Причём я смотрю на фотографию двух-трёх итераций назад и с сожалением думаю, что надо было остановиться тогда, когда были клёвые чёрные лоскуты и царапины справа:



Акрил очень интересен, но я его всё ещё не понимаю, мы не друзья и не партнёры — скорее это похоже на игру в шахматы: он наступает, я в защите. Вот мне бы хотелось, например, чтобы марс чёрный имел такую же консистенцию (размазываемость, укрывистость и скорость высыхания), как белила титановые, а лучше — белила титановые в смеси с охрой, я бы тогда взял две краски и работал ими лессировочно, как Dodge и Burn в фотошопе. Но нет: чёрный марс либо некрасиво сворачивается и вообще ничего не кроет, если его разбавлять и писать по сухому, — либо просто всё под собой аннигилирует, если класть его мастихином. Вот я вчера психанул и «испортил картину», это было два хода назад:



Пришлось замазывать тряпочкой, пропитанной белилами и охрой. Сейчас так:



Конца ещё не видно. C фоном надо что-то делать. Это были жалобы на жизнь, которая тяжела.

capucine

погас, но, к сожалению, не исчез

Я ошибся, ад не тождествен пустоте и небытию (напрасно я надеялся). Он — есть, хотя и не обладает сущностью (я думаю, что это примерно как сущность «пустой карман» разрушается после того, как в пустой карман кладут монетку, но сам пустой карман при этом никуда не исчезает).

Возможно, об этом можно говорить, используя понятия «динамики» и «статики». В таком случае ад — это состояние необратимой клаустрофобической вмороженности в статику — как техническое следствие отказа от динамики.

Митр. Сурожский, ссылаясь на древнего автора (на Лактанция?), высказывает следующую догадку об отпадении люцифера.

Ангелы это были (по выражению Григория Паламы) «вторые светы» — как бы драгоценные кристаллы, призванные преломлять безостановочно изливающийся и нарастающий Нетварный Свет, призванные тем самым — к бесконечному развитию: от силы к силе, от славы к славе.

Развитие всегда требует отказа от того, что уже есть, раздачи всего имения. Это всегда выход за свои пределы, устремление к чему-то, что не-Я.

Люцифер же в какой-то момент захотел зафиксировать своё состояние, присвоить тот Свет, который уже сквозь него преломлялся. Это был отказ от развития, обращённость на себя — статичного: «остановись, мгновенье! я прекрасен». Мгновение остановилось, и люцифер тут же погас как самостоятельно вывернувшаяся из патрона лампочка (лампочка горит, пока она включена в цепь, в которой бежит ток). Но, к сожалению, не исчез.



Представим себе, как должно выглядеть падение в шварцшильдовскую чёрную дыру. Тело, свободно падающее под действием сил тяжести, находится в состоянии невесомости. Падающее тело будет испытывать действие приливных сил, растягивающих тело в радиальном направлении и сжимающих — в тангенциальном. Величина этих сил растёт и стремится к бесконечности при r→0. В некоторый момент собственного времени тело пересечёт горизонт событий. С точки зрения наблюдателя, падающего вместе с телом, этот момент ничем не выделен, однако возврата теперь нет. Тело оказывается в горловине (её радиус в точке, где находится тело и есть r), сжимающейся столь быстро, что улететь из неё до момента окончательного схлопывания (это и есть сингулярность) уже нельзя, даже двигаясь со скоростью света.

Рассмотрим теперь процесс падения тела в чёрную дыру с точки зрения удалённого наблюдателя. Пусть, например, тело будет светящимся и, кроме того, будет посылать сигналы назад с определённой частотой. Вначале удалённый наблюдатель будет видеть, что тело, находясь в процессе свободного падения, постепенно разгоняется под действием сил тяжести по направлению к центру. Цвет тела не изменяется, частота детектируемых сигналов практически постоянна. Однако, когда тело начнёт приближаться к горизонту событий, фотоны, идущие от тела, будут испытывать всё большее и большее гравитационное красное смещение. Кроме того, из-за гравитационного поля как свет, так и все физические процессы с точки зрения удалённого наблюдателя будут идти всё медленнее и медленнее. Будет казаться, что тело — в чрезвычайно сплющенном виде — будет замедляться, приближаясь к горизонту событий и, в конце концов, практически остановится. Частота сигнала будет резко падать. Длина волны испускаемого телом света будет стремительно расти, так что свет быстро превратится в радиоволны и далее в низкочастотные электромагнитные колебания, зафиксировать которые уже будет невозможно. Пересечения телом горизонта событий наблюдатель не увидит никогда и в этом смысле падение в чёрную дыру будет длиться бесконечно долго. Есть, однако, момент, начиная с которого повлиять на падающее тело удалённый наблюдатель уже не сможет. Луч света, посланный вслед этому телу, его либо вообще никогда не догонит, либо догонит уже за горизонтом.




Просто хочу подчеркнуть, что это не было наказанием, увольнением сотрудника, остановившегося в развитии или утратившего лояльность (как нам может показаться, когда мы смотрим на соотв. гравюры). Скорее, это был метафизический самострел, приведший к вечной инвалидности.



capucine

череп и молод

Не хочу, чтобы это была
моя жизнь, мои тридцать пять лет,
потому что я слишком хорош для неё.
Ненавижу! Вот это:
восемь лет, четырнадцать лет,
двадцать два года, тридцать пять лет, —
это, вы знаете, не моё.
Не хочу, чтобы это были мои
воспоминания, я слишком хорош для них.
У меня ясный ум, злые острые зубы.
Я обещал участвовать.
На фуражке моей — череп и молот.
Слов у меня — полон нагрудный карман.
На языке у меня — плесните еще пятьдесят.
Над головой — созвездие Волопаса
сияющее висит.
Не моя чашка чая, не мой кусок мяса.
Я для этого слишком хорош.
Скоро сорок, готовимся,
бегаем по утрам, отжимаемся,
как-то ритмически организуем
свою речь.