Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

смотрением смотриши

глас хлада тонка

«Глас хлада тонка» (3Цар 19, 12) — это, например, когда покрываешься холодным потом, внезапно вспомнив кое о чём, случившемся в прошлом.

Отчётливо ощущается, в частности, при пониженном магнии с похмелья, когда покидывает в четыре утра.

Или ещё, когда с головы соскальзывает епитрахиль, целуешь крест и Евангелие, подставляешь горсти и лоб, самодовольно отползаешь от аналоя на середину — и в этот момент в ужасе вспоминаешь ещё кое-что.

«...и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня глас хлада тонка, [и там Господь]»

волк

солнечная соль. осколки 2004–2010

Оформил альбом Sal Solaris, картинки и леттеринг.

Эпиграф к альбому — из Рильке («Реквием на смерть графа Вольфа фон Калькройт»), что-то вроде:

Какая там победа! Не упасть бы.


В переводе Пастернака «Не до побед — всё дело в одоленье», у Евг. Борисова — «Не победить, но выстоять — всё в этом». Мне больше всего понравилась версия Доминика Хайлига, немца: «pobedit? vyjit!».

Заодно, логотип серии «Знаки»:


смотрением смотриши

ужас, вызванный тангенсоидой

Григорий Соломонович Померанц. Метафизическое мужество. Континент, 1996, № 89



Что такое метафизическое мужество? Этот термин я, по-моему, сам придумал, хотя, вероятно, он был известен и раньше. Я не отстаивал приоритет. Просто мне это впервые пришло в голову, когда я обдумывал, с чего я начал свое развитие. Я несколько раз говорил и писал об ужасе, вызванном во мне тангенсоидой, уходящей в бесконечность. Мне было тогда 16 лет. Я попробовал сосредоточиться на своем месте в бесконечности и почувствовал, что могу свихнуться, что я тону в ужасе. И я остановился. Я решил подождать…



[...]

Отсутствие метафизического вдохновения, как и отсутствие боевого вдохновения, можно форсировать. Простейший способ, применявшийся в древности – напитки из мухоморов и тому подобных галлюциногенов. Выпившему сомы море по колено, небо по колено. Есть один из гимнов Веды, в котором описывается состояние человека, напившегося сомы. Он очень убедительно показывает состояние древнего наркомана. Но употребление вне обряда, как ежедневное удовольствие, если и было в древности, то вело к гибели племени, в котором было это, потому что оно разрушало людей. Поэтому в тех племенах, в которых эти вещи дошли до нас, это всегда редкий обрядовый акт, и вписывается в обряды. И сегодня злоупотребление этим может привести к гибели всей цивилизации. Именно поэтому Будда запретил форсирование физическим опьянением духовный подъем. И когда я рассказывал вам, как американец Уоттc пытался сказать Судзуки, старейшему [учителю] в Дзэн, что можно сделать первый шаг с помощью таблеток, Судзуки ответил ему старинным диалогом: «Учитель, укажи мне путь», — имелось в виду, к просветлению. Учитель отвечает: «А ты уже позавтракал?». «Да». «Так пойди и вымой свою миску». То есть, глубина и связанный с этим духовный подъем должен быть связан со всем контекстом жизни, он не должен вырывать человека из обыденной жизни, а только подсвечивать ее. И Судзуки определял Дзэн, как ваш обычный повседневный опыт, но на два вершка над землей.

[...]

Зрелище бомбежки вызвало у меня то, что я потом определил как психическую травму, ранение, контузию, пережитые мною разом. И я искал доводы как бы преодолеть этот страх, а потом подумал: «Я же не испугался бездны пространства и времени, что же я самолетов испугался!». И вдруг страх исчез. Но это же не довод подействовал на меня! Нельзя страх победить доводами, можно доказать, что нет опасности — но ее не было с самого начала, а страх был. Это я не сразу понял, а только впоследствии.

Есть уровень поверхностной жизни, когда бесконечность – математический символ, не затрагивающий сердца, есть поглубже уровень метафизического страха, о нем в 20 веке много писали экзистенциалисты. И есть уровень глубины, где исчезает страх, уровень причастия бесконечности, внутренней творческой бесконечности. Освободило меня от страха не доказательство – страх нельзя победить доказательством, но если приоткрывается внутренняя глубина, страх исчезает. Значит, помогало мне припоминание того, что при попытках моих сосредоточиться на бесконечности приоткрылась какая-то внутренняя глубина.


тангенсоида — прекрасный образ



ср. «круглая ледяная площадка пяти метров в диаметре, в пяти с половиной тысячах метров над уровнем моря. Ветер пятьдесят метров в секунду. Пасмурно, пятница».

глаза б мои не видели

извините, вы обознались

небольшой квиз
предлагается, не гугля, угадать, откуда нижеследующие отрывки

1.
…Перед yhwh — мощный могучий ветер, дробящий горы, крушащий скалы; но yhwh не в ветре. Следом за ветром — землетрясение, но yhwh не в землетрясении. Следом за землетрясением — огонь, но yhwh не в огне. А следом за огнем — тонкий звук тишины... [и в нём yhwh]

2.
Не успею помыслить об Едином, как озаряюсь Тремя. Не успею разделить Трех, как возношусь к Единому. Когда представляется мне Единое из Трех, почитаю это целым; Оно наполняет мое зрение, а большее убегает от взора. Не могу объять Его величия, чтобы к оставшемуся придать большее. Когда совокупляю в умосозерцании Трех, вижу единое светило, не умея разделить или измерить соединенного света.

3.
Итак, Он беспределен и непостижим, и одно в Нем постижимо – Его беспредельность и непостижимость. А то, что мы говорим о Нем утвердительно, показывает нам не естество Его, но то, что относится к естеству… Ибо Он не есть что-либо из числа вещей существующих, не потому, чтобы вовсе не существовал, но потому что превыше всего существующего, превыше даже самого бытия. Ибо если познание имеет предметом своим вещи существующие, то уже то, что выше познания, конечно, выше и бытия, и снова: то, что превышает бытие, то выше и познания.

4.
Ему свойственны и разумение, и смысл, и знание, и осязание, и чувство, и мнение, и воображение, и имя, и все прочее, и Он и не уразумеваем, не осознаваем, не называем. И Он не есть что-то из сущих, и ни в чем из сущих не познается. И Он есть «все во всем» и ничто ни в чем, и от всего всеми Он познается, и никем ни из чего.

5.
Как горю я желанием достичь этого Мрака, дабы неведением и невидением узреть и познать Того, Кто превосходит созерцание и познание даже в невидении и в неведении! Ведь истинное познание, созерцание и сверхъестественное славословие Сверхъестественного — это именно неведение и невидение, достигаемое (постепенным) отстранением от всего сущего, наподобие того, как ваятели, вырубая из цельного камня статую и устраняя все лишнее, что застилало чистоту ее сокровенного лика, тем самым только выявляют ее утаенную даже от себя самой красоту.

smpsn

от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща и прокрастинации

В связи с поводом, данным Козловым Ваней.


Bo Bartlet. Tender, 1993

Бес уныния, который также называется «полуденным» (Пс. 90: 6), есть самый тяжелый из всех бесов. Он приступает к монаху около четвертого часа и осаждает его вплоть до восьмого часа. Прежде всего, этот бес заставляет монаха замечать, будто солнце движется очень медленно или совсем остается неподвижным и день делается словно пятидесятичасовым. Затем бес [уныния] понуждает монаха постоянно смотреть в окна и выскакивать из келлии, чтобы взглянуть на солнце и узнать, сколько еще осталось до девяти часов, или для того, чтобы посмотреть, нет ли рядом кого-либо из братии. Еще этот бес внушает монаху ненависть к [избранному] месту, роду жизни и ручному труду, а также [мысль] о том, что иссякла любовь и нет никого, [кто мог бы] утешить его… И, как говорится, он пускается на все уловки, чтобы монах покинул келлию и бежал со [своего] поприща» (Авва Евагрий Понтийский. Слово о духовном делании, 12)

+
Когда... наступает жаркий полдень, Пан удаляется в густую чащу леса или в прохладные гроты и там отдыхает. Опасно беспокоить тогда Пана. Он вспыльчив, он может в гневе послать тяжелый, давящий сон, он может, неожиданно появившись, испугать потревожившего его путника. Наконец, он может наслать и панический страх, такой ужас, когда человек опрометью бросается бежать, не разбирая дороги, не замечая, что бегство грозит ему неминуемой гибелью (А. Кун. Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях)

+
Я задремал, но вдруг проснулся. Мне стало вдруг страшно. И как это часто бывает, проснулся испуганный, оживленный... Вдруг представилось, что мне не нужно ни за чем в эту даль ехать, что я умру тут в чужом месте. И мне стало жутко…

Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачило все. Мне так же, еще больше страшно было. «Да что это за глупость, — сказал я себе. — Чего я тоскую, чего боюсь.» — «Меня, — неслышно отвечал голос смерти. — Я тут». Мороз продрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть. Если бы мне предстояла действительно смерть, я не мог бы испытывать того, что испытывал, тогда бы я боялся. А теперь и не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, и вместе с тем чувствовал, что ее не должно быть. Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть, а ее не должно быть. И это внутреннее раздирание было ужасно. Я попытался стряхнуть этот ужас. Я нашел подсвечник медный с свечой обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, все говорило то же. Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть. Я пробовал думать о том, что занимало меня: о покупке имения, о жене — ничего не только веселого не было, но все это стало ничто. Все заслонял ужас за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни жалко. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, но все тот же ужас красный, белый, квадратный. Рвется что-то, а не разрывается (Л. Н. Толстой. Записки сумасшедшего)

+
Есть особый страх послеполуденных часов, когда яркость, тишина и зной приближаются к пределу, когда Пан играет на дудке, когда день достигает своего полного накала.

В такой день вы идете по лугу или через редкий лес, не думая ни о чем. Беззаботно летают бабочки, муравьи перебегают дорожку, и косым полетом выскакивают кузнечики из—под ног. День стоит в своей высшей точке.

Тепло и блаженно, как ванне. Цветы поражают вас своим ароматом. Как прекрасно, напряженно и свободно они живут! Они как бы отступают, давая вам дорогу, и клонятся назад. Всюду безлюдно, и единственный звук, сопровождающий вас, это звук собственного, работающего внутри сердца.

Вдруг предчувствие непоправимого несчастья охватывает вас: время готово остановиться. День наливается свинцом. Каталепсия времени! Мир стоит перед вами как сжатая судорогой мышца, как остолбеневший от напряжения зрачок. Боже мой, какая запустелая неподвижность, какое мертвенное цветение кругом! Птица летит в небе и с ужасом вы замечаете: полет ее неподвижен. Стрекоза схватила мошку и отгрызает ей голову; и обе они, стрекоза и мошка, совершенно неподвижны. Как же я не замечал до сих пор, что в мире ничего не происходит и не может произойти, он был таким и прежде и будет во веки веков. И даже нет ни сейчас, ни прежде, ни — во веки веков. Только бы не догадаться о самом себе, что и сам окаменевший, тогда все кончено, уже не будет возврата. Неужели нет спасения из околдованного мира, окостеневший зрачок поглотит и вас? С ужасом и замиранием ждете вы освобождения взрыва. И взрыв разражается.

— Взрыв разражается?

— Да, кто-то зовет вас по имени. (Л. Липавский. Указ)

+
В полдень же... ровно в полдень еще страшнее. Оглядишь кругозор. Стоят в застывшем воздухе сухие испарения пашен: то земля «горит», говорят крестьяне. Знойные дыхания земли не колыхнутся. Беспощадное светило прибивает к растрескавшейся, обезвлажненной почве каждый лист, давит потоками тяжелого света: то небосвод льет ливень расплавленного золота. Даже пыль не пылит, — гнетет и ее, покорную, стопудовый гнет. Тяжко и жутко. В безвольном ужасе молчит все, истомное, притихшее пред мощным Молохом... лишь бы минул томительный час. Побежишь — и гонится, гонится кто-то. Крикнуть хочешь — не смеешь. Да и не ты один: вся тварь ушла в себя, вся тварь, замерши, ждет. Кажется, «бес полуденный» не ласковей «беса полуночного». Не моя это мистика. Боюсь ее. Ни ночью, ни днем не раскроется душа. И не хотелось бы умирать в эти жуткие часы (П. Флоренский. На Маковце)

+
Я ждал. Горка песка беззвучно рассыпалась и легла у моих ног. В смятении я обернулся.

Матери не было видно в окне, а вскочить, побежать к ней я не смел.

Тишина все длилась. Только маленькие пологие волны залива равномерно набегали и отбегали; набегали и отбегали, чуть слышно звеня, оставляя влажный след на песке. Был полный штиль.

Полный штиль был и внутри меня. Я затаил дыхание. Только ровно, сильно тукало сердце.

Сколько времени это длилось, я не смог бы сказать.

Теперь-то я хорошо знаю, что это за тишина. Она наступает на переломе знойного летнего дня, в полуденные часы. Утомленные жарой смолкают птицы; хищники, с рассвета парившие в небе на своих распластанных крыльях, прячутся в тень; рыба перестает играть на зеркале рек и прудов — глубже уходит в темные подводные заросли, и даже кувшинки прячут под воду свои желтые и белые чашечки. Зной. Безветрие. Солнце стоит отвесно. И чем жарче день, тем удивительнее это затишье, наступающее в природе. Почувствовать его можно только в лесу, в поле, на море, — в городе оно незаметно (В. Бианки. Уммб!)



Ryan McGinley. Falling (Sand), 2007

подумал, что к офисным насельникам тот же гнилой демон приходит под именем Прокрастинация — только у них, в отличие от монахов и писателей, сигнальные системы настолько зашумлены, и общая духовная дебелость такова, что никакого ужаса они не испытывают, а просто как сомнабулы часами рефрешат ленту и ставят лайки, например. Вот как я сейчас.

capucine

бабушка живёт вчерашним днём

В этом контексте под «глупостью» подразумевается, конечно, не какая-то врождённая недоразвитость, а именно добровольное (именно) порабощение локальной мертвой полуправде, синице в руке, в то время как полная, настоящая Правда, Журавль в Небе, — уже улетела далеко вперёд и вверх. Настоящая-то Правда не мертва, но живёт, и летит, и развивается, и усложняется. Не путём отмены старой правды — путём возрастания.

Злом стало «недооформившееся», застигнутое на некоем промежуточном этапе, добро — и стало в тот момент, когда его выбрал диавол (как учат Лактанций, и авва Игнатий, и здравый смысл). Добро как субстанция по природе своей — динамично. В динамичности — Его акциденция, например. Добро — это Жизнь.

Диавол урвал себе моментальный снимок, отпечатавшийся на его собственном существе, но в результате получив вместо Добра — как бы чучело добра, труп добра. Завился как змей вокруг этой кучки прошлого.

И чем дальше живое Добро улетает в будущее, вперёд и вверх, тем меньше в кучке остается от настоящего. Добыча утекает сквозь скрюченные пальцы! Ненависть к Улетающему — хорошо нам здесь быти! остановить! зафиксировать! законсервировать!

Что, кстати, и я делаю всякий раз, когда пытаюсь говорить об этих вещах словами языка (который есть фиксированное соглашение об означаемых и знаках).

Поэтому прав «витгенштейн», тут лучше бы помолчать.

si la muerte

о христианском отношении к погребальным ритуалам

http://hgr.livejournal.com/1913881.html

...надо сказать, что святоотеческие прецеденты христианского отношения к собственному мёртвому телу имеются: выбросить куда подальше, чтобы никто не видел, и даже в землю не погребать. Так у св. Арсения в начале 5 века и у Нила Сорского в 1508 (год его смерти). Православная аскетическая традиция заповедала полное и даже нарочитое пренебрежение к своему собственному мёртвому телу.

Этого не могло бы быть, если бы какие-то способы погребения считались абсолютно недопустимыми в религиозном смысле, или, тем более, если бы те или иные процедуры удаления мёртвого тела обладали собственным религиозным значением. Но, естественно, что там, где христианство понимается как фактор социальной идентификации, а не религиозное явление, погребальные ритуалы становятся очень важными, т. к. они и всегда находятся в числе социально наиболее важных.

Аскетическое христианство находится если не во внешнем, то во внутреннем конфликте со всеми без исключения человеческими обществами, кроме собственной идеальной общины (в неидеальной реальности такая община тоже не совсем бывает). Это легче всего заметить по наиболее чувствительным для общества областям, к которым всегда относятся ритуалы инициации и смерти.

Подробно о том, почему, с христианской т. зр., судьба мёртвого тела безразлична, можно понять из соответствующих глав «Об устроении человека» Григория Нисского (например, главы 26 и 27 — О. П.): для воскресения все равно всё соберется так, как должно быть.


тж. проблемы идентичности (Райт, Тертуллиан, Льюис, Ориген, Фома Аквинский о проблеме телесной идентичности в воскресении)

КПЗ (надпись на черепе — «+ монах Феодул»):