Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

il medico delle peste

упавшие листья

+
Стало интересно: вот, например, какой-нибудь Кант или Хайдеггер или там Аквинат— они понимали, когда вот это вот всё писали, что войдут в программу высшей школы, что навсегда переформатируют всю европу? Или это были обычные кабинетные аутисты? Понятно, что философов, вошедших в учебники, всего ровно шестнадцать человек и все они, грубо говоря, учились на одном потоке.

Речь, конечно, не о студентах Сорбонны-Болоньи 60-70-х, из тех каждый первый мнил себя последним и главным европейским философом. Я о других.

++
Нашел кленовый лист в парке «Красная Пресня», где вообще нет ни одного клёна. Я неудачник.

+++
Как ты думаешь: вот ты зафиксировал одну и ту же плачевную динамику в двух совершенно разных людях (одного из которых ты и сам являешься таким же порождением, как и его тексты; второго, впрочем, в некотором смысле тоже) — не является ли такая схематизация реальности проявлением той же самой интеллектуальной перезрелости и сморщенности, которую ты так отчётливо видишь только в других?

У каждого из нас в штанах свернулся клубочком эдипов симплекс, все это знают. Лишний раз достать и похвастаться длиною и упругостию, стоило ли. «Они под одеждой все голые». Да, это я тебе.

capucine

проблема оправдания зла

Проблема «если Он всеблаг и всемогущ, то почему всё так плохо» (сформулированная в третьем лице) решения не имеет. Проблема, сформулированная во втором и первом лицах: «если Ты всеблаг и всемогущ, то почему мне так плохо», — решается всякий раз в индивидуальном порядке (например, Иов 38 и далее). Любые попытки облечь теодицею в слова и превратить в воспроизводимый алгоритм — бесплодны и даже вредны. Чужим, т. е. сформулированным другим человеком решением воспользоваться нельзя. Своим решением можно воспользоваться не более одного раза. Если кажется, что нашёл правильную формулировку сегодня, то это не значит, что проблема в новом обличье не шагнёт из тумана, ухмыляясь тысячезубым ртом (скорее всего, шагнёт) — завтра.

Мы не на приёме у психоаналитика, где зло, которое обнаружено, поименовано и названо вслух, автоматически упраздняется. Словами не откупишься от смерти. Христос не оставил внятной теодицеи не потому, что не имел решения, а как раз потому, что имел и, вследствие этого, был занят (висел на Кресте).

К. Кравцов написал: «Смерти нет. Но сказать об этом со всей ответственностью может лишь тот, кто умер»; это можно усилить: о том, что ад разрушен, имеет право говорить тот, кто разрушил его сам.

capucine

три эсхатологии

к предыдущему

Протоиерей Иоанн Мейендорф. Церковь, общество, культура в православном церковном Предании

I. Три эсхатологии

...Христиане чают "грядущего града" и считают себя лишь "странниками" (1Пет.2:11) и не в полном смысле гражданами в настоящем мире. Тем не менее эта новозаветная эсхатология и практические выводы из нее понимались христианами и прилагались ими к жизни по-разному в разные периоды истории. Вот три примера:

1) Идея, что Царство Божие, в силу Божественного всемогущества, будет явлено внезапно и в не столь отдаленном будущем, господствовала в ранних христианских общинах. Эта эсхатологическая концепция выражалась в ежедневной и постоянной молитве: "Да прейдет образ века сего". В свете такой эсхатологии христиане вовсе не должны заботиться о том, чтобы усовершенствовать существующее, видимое, человеческое общество, потому что все равно земной мир предназначен к близкому и катастрофическому исчезновению. Многие считали неизбежным конечное осуждение огромного большинства человечества и спасение лишь "остатка". В этой перспективе даже и самая ячейка земного общества, семья, становилась бременем, и брак (хотя и позволенный) не считался желательным. Эсхатологическая молитва "Гряди, Господи Иисусе!" (Откр.22:20) понималась прежде всего как вопль "остатка", беспомощного во враждебном мире и ищущего спасения от мира, а не ответственности за мир.

Такая эсхатология не дает основания ни для какой христианской миссии по отношению к обществу или культуре. Она приписывает одному лишь Богу, действующему без всякого человеческого "соработничества" (см. 1Кор.3:9), задачи водворения Нового Иерусалима, сходящего "приготовленным" (Откр.21:3) с небес. Она также пренебрегает теми новозаветными образами Царства, которые прямо предполагают такое "соработничество", или "синергию": горчичного зерна, вырастающего в большое дерево, закваски, благодаря которой вскисает все тесто, полей, готовых для жатвы. Эсхатология ухода от мира, конечно, психологически понятна и даже духовно оправданна в те времена, когда христианская община, из-за внешнего давления и преследования, принуждена войти в себя и изолироваться от мира, как это случалось в первые века и случается в наше время, но, превращенная в систему, она явно не согласна с новозаветным представлением о мире как целом: "Новый Иерусалим" - не только свободный дар Божий, сходящий с небес, но и запечатление и исполнение всех разумных усилий и добрых стремлений человечества, преображенных Богом в новое творение.

2) Но если настаивать на достоинстве человеческих достижений в истории, можно прийти к другой и противоположной крайности пелагианизированной [1] и оптимистической идеологии, основанной на вере в нескончаемый прогресс. Поскольку такая вера в прогресс решительно утверждает, что история имеет смысл и цель, она также может почитаться "эсхатологичной". По существу, она - явление послехристианское, немыслимое вне христианских категорий (например, в буддизме). В течение трех последних веков ею вдохновляется европейская и американская культура. За прошедшие десятилетия многие - особенно западные - христиане в той или иной степени приняли этот оптимистический тип эсхатологии, отождествив социальный прогресс с "новым творением", приняв историю за проводника к "новому Иерусалиму" и определяя основную задачу христиан в мирских категориях<...>

Трагедия этой второй эсхатологии <...> в том, что она не принимает во внимание греха и смерти, от которых человечество не может быть избавлено своими собственными усилиями, и, таким образом, игнорирует самый реальный и самый трагический аспект человеческого существования. Она, по-видимому, стремится к бесконечной цивилизации, навсегда плененной смертью, которая была бы "так же ужасна, как бессмертие человека, пленника болезни и старости" [2]. Принимая своего рода исторический детерминизм, она отвергает самую суть христианской веры: освобождение от "начал и властей" истории через Христово Воскресение и через пророческое обетование космического преображения, которое будет осуществлено Богом, а не человеком.

3) Библейское понятие "пророчества" ведет нас к третьей форме эсхатологии, воздающей должное и всемогуществу Божию, и человеческой свободе в созидании исторического бытия. Пророчество - и в Ветхом, и в Новом Завете - это не просто предсказание будущего и возвещение о неминуемом: это "или обетование, или угроза" [3]. Иначе говоря, как правильно указывает русский религиозный философ Федоров, оно всегда условно. Будущие блага - обетование верующим, тогда как конечная катастрофа - угроза грешникам. И то, и другое в конечном счете обусловлено человеческой свободой. Бог не разрушил бы Содома ради десяти праведников (Быт.18:32) и пощадил ниневитян от гибели, провозвещенной Ионой, потому что ниневитяне покаялись (Ион.3:10)...

Бог не связан никакой естественной или исторической необходимостью: человек сам, в своей свободе, должен решить, будет ли для него и для его общества грядущее Царство Божие страшным судом или брачным пиром. Никакая эсхатология не верна христианскому благовестию, если она не условна, то есть если она не утверждает одновременно власти Бога над историей и задачи человека, вырастающей из подлинно реальной свободы, восстановленной во Христе для созидания Царства Божия.
capucine

к предыдущему

Одно замечание; мне это кажется очевидным, но всё же.

Во всех этих гниловатых тёрках за теодицею в парадигме «бьёт значит любит» — крайне важно, кто именно говорит, кому адресует высказывание и на чей счёт относит (помимо прочего, ясно, что такое допустимо говорить только в первом лице единственного числа, и никак иначе).

Например, если бы я, человек здоровый, небедный, сытый и счастливый, вдруг начал говорить, что, дескать, «боль и страдание попускаются Господом для нашего (читай: вашего) вразумления», то это было бы смешно и мерзко и заслуживало бы по меньшей мере сарказма. Когда Льюис пишет о том, что утрата имела для него определённые духовные последствия, — это нечто иное. Когда же св. Апостол Павел, неизлечимо больной, проведший полжизни в тюрьме и трижды тонувший в кораблекрушениях, пишет: «сила Божия в немощи совершается», — это уже что-то совершенно третье, и тут уважаемым пользователям ЖЖ следовало бы задуматься о том, есть ли у них основания и моральное право что-либо возражать.

Говорение разных вещей есть комплексное действие, требущее осмотрительности и сопряжённое с многочисленными опасностями.

capucine

симона вейль и теодицея

Из книги «Тяжесть и благодать»:

Зло для любви — то же, что тайна для разума. Как тайна вынуждает доблесть веры существовать сверхъестественным (surnaturel) образом, так и зло для доблести милосердия. Попытки найти компенсации или оправдание злу так же губительны для милосердия, как попытки высветить содержание тайны в фокусе человеческого разума.

Речь Ивана в «Карамазовых»: «Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка...»

Я полностью присоединяюсь к такому ощущению. Никакие мыслимые доводы, предложенные в качестве компенсации за слезинку ребенка, не смогут заставить меня принять эту слезинку. Вообще никакие из тех, что постигаются разумом. Только один-единственный, но его способна постичь лишь неземная (surnaturel) любовь: Бог так хотел. И в силу такого довода я приму не только слезинку ребенка, но даже мир, который будет сплошным злом <...>

Страдание: превосходство человека над Богом. Понадобилось Воплощение, чтобы это превосходство не было скандально вызывающим.

Я должна любить свое страдание не потому, что оно полезно, а потому, что оно есть.

Принять горе; причем приятие не должно отразиться на горечи и уменьшить ее, иначе приятие настолько же уменьшится в силе и в чистоте. Потому что объект такого приятия — это именно горе во всей его горечи, а не что-либо еще. — Сказать подобно Ивану Карамазову: ничто не может возместить одну-единственную слезинку ребенка. И при этом принять все слезы и все бесчисленные ужасы, которые уже за пределами слез. Принять все это не за те возмещения, которые они несут с собой, но за них самих. Принять, что они есть, просто потому, что они есть.

Просто в благодарность за то, что это — наличие сигнала, значение переменной = true.

Заговаривая о теодицее, вопросы формулируют так: справедливо ли страдание? за что — несчастье? чего стоит жертва? Но кшатрию не к лицу торговаться. («Было бы за что — убил бы», любит говаривать о. В. Л.)

Разумеется, в случае чего я запою иначе.

capucine

два алексея и один александр


алексей:

«Как наука, так и философия ничего не могут сказать о том, что такое Бог. И не смогут никогда, потому что нужен другой метод, исключающий суждение и эксперимент, а затрагивающий более глубокие возможности и основания, если уж есть желание у человека на шаг ближе к неисчерпаемому Основанию встать. И этому другому методу есть различные именования. Он известен и науке, и философии, и даже искусству. Но они совершенно не могут им управлять, поэтому, хотя и любят его, но побаиваются. В науке он зовется интуицией, философы иногда зовут его мерцанием вечности, поэты «запахом неба» или еще как-нибудь красиво. Среди же людей религиозных бытует такое слово как Откровение, различая однако частное открытие чего-то мне обо мне, и тоже частное, но важное и для других — Откровение Бога людям о людях. Откровение часто соседствует с вдохновением. Первое необходимо чтобы отведать, второе чтобы изложить отведанное еще не вкусившим, не роняя достоинства Источника...

Вера глушится суетой, и человек тогда не слышит, глохнет и засыхает. Но это можно порой преодолеть надеждой, что однажды опять все откроется и захочется благодарить. Ведь как еще говорят, Тот, кого за все хочется благодарить — если только по правде — как раз и есть Бог».

александр:
«Гордый не знает Кроткого... или Он стал ему уже неинтересен... не удивителен. Застыть перед Ним в молчании он уже не может, и даже не хочет. Я тоже не могу... но я пытаюсь. + Я хочу. +»

и ещё один алексей, на этот раз ильич:
«Кто есть Бог.mp3»

уста

перед зеркалом

Вещи обманывают нас, ибо они более реальны, чем кажутся. Если считать их самоцелью, они непременно нас обманут; если же увидеть, что они стремятся к большему, они окажутся еще реальней, чем мы думали. Нам кажется, что они не совсем реальны, ибо они — в потенции, а не свершении, вроде пачки бенгальских огней или пакетика семян. Но существует высший мир, который великий схоласт называет Свершением, — мир, где семя свершается цветком, сухие палочки — пламенем (Г. К. Честертон. Святой Фома Аквинский)

О похожем думал, стоя перед зеркалом и разглядывая уртикарные высыпания на лице и сукровицу на губах: сие есть кажимость, не подлинное моё лицо, скорее, некий полуфабрикат. Подлинное лицо — в становлении, ждём.

Пришло в голову, что это ощущение можно легко продолжить с лица на всё тело, а с тела — на всю наличную реальность. Вселенная — пока не более чем нераспечатанный подарок.

capucine

белый камень

«и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает» (Откр. 2, 17) — возможно, могильная плита, на которой всякий воскресший читает о себе метрические сведения, стоя снаружи

спокойно, это шутка.
Collapse )

  • Current Music
    World's End Girlfriend → Yes
  • Tags